Владимир Бахтин
«КИРПИЧИКИ»
«Нева», 1997, №10, стр. 225-229.
Не употребляли раньше слов «рейтинг», «хит-парад». Но если бы таковые проводились в 20-е годы, то наверняка на первом месте оказались бы «Кирпичики» — символ нэпа, новой экономической политики, когда после невероятной разрухи, войн и революции народ вдруг зашевелился, заработали станки, стала налаживаться вся жизнь. Короткое время нэпа, кажется, пока лучшее в новой истории России. «Кирпичики» об этом и рассказывали. Здесь соединились официальная пропаганда с искренней еще верой в правильность советского пути.
На окраине где-то города
Я в рабочей семье родилась,
Горе мыкая, лет пятнадцати
На кирпичный завод нанялась.
Было трудно мне время первое.
Но зато, проработавши год,
За веселый гул, за кирпичики
Полюбила я этот завод.
На заводе том Сеньку встретила.
Лишь, бывало, заслышу гудок —
Руки вымою и бегу к нему
В мастерскую, накинув платок.
Кажду ноченьку мы встречалися,
Где кирпич образует проход
Вот за Сеньку-то, за кирпичики
Полюбила я этот завод.
Но, как водится, безработица
По заводу ударила вдруг:
Сенька вылетел, а за ним и я,
И еще двести семьдесят штук.
Тут война пошла буржуазная,
Огрубел, обозлился народ,
И по винтику, по кирпичику
Растащили кирпичный завод.
После вольного счастья Смольного
Развернулась рабочая грудь.
Порешили мы вместе с Сенькою
На знакомый завод заглянуть.
Там нашла я вновь счастье старое:
На ремонт поистративши год,
По советскому, по кирпичику
Возродили мы с Сенькой завод.
Запыхтел завод, загудел гудок,
Как бывало, по-прежнему он.
Стал директором, управляющим
На заводе товарищ Семен.
Так любовь моя и семья моя
Укрепилась от всяких невзгод.
За веселый гул, за кирпичики
Полюбила я этот завод.
«Кирпичики» молниеносно распространились по стране. Даже по своему детству начала 30-х годов помню их, исполняемых вживе, а не в ностальгическом ретро (только мы пели: «Лет пятнадцати, горемычная. «). Появилось несколько сборников, которые так и назывались по имени песни. Один из них, изданный газетой «Приволжская правда» в 1926 году, содержал такое примечание: «»Кирпичики» — это популярнейшая песня в рабочей и, в особенности, в комсомольской среде. Новые слова и старый известный мотив, удачно подобранный к ним, легко исполняются каждым».
А начиналось это так. 19 января 1924 года прошла премьера мейерхольдовской постановки «Леса» по Островскому. Постановка была новаторская, революционная или, точнее, революционно-лубочная. Для нас в данном случае важно лишь одно обстоятельство: в любовной сцене между Петром и Аксюшей звучала гармонь (за сценой играл М. Я. Макаров). Исполнялся вальс «Две собачки». Спектакль имел огромный успех, за десять лет состоялось более 1300 представлений. Но он вызвал и споры. «Для меня глубоко отвратительна постановка «Леса» Мейерхольда при всем колоссальном интересе, который вызывает во мне гармошка, но безотносительно к театру, — сказал Маяковский. — Это не новое искусство, а воскрешение покойников». Именно музыка, как видим, не устроила поэта.
Родилась песня после, а следовательно, и в результате театральной постановки. Но она так быстро вошла в сознание современников, что А. Гвоздев в своей книге о театре Мейерхольда писал: «. использование музыки (гармошка, игравшая «Кирпичики» во время любовной сцены) знакомило с совершенно новым приемом. » В 1927 году — специалист! — держит в памяти уже не вальс «Две собачки», а «Кирпичики»!
Герман к этому времени был уже профессионалом, автором нескольких песен и романсов. Он якобы вышел в другую комнату и вскоре вернулся с «Кирпичиками».
А вот что пишет известный театровед Д. И. Золотницкий в своей книге «Будни и праздники театрального Октября» (1978):
«Почти сразу после мейерхольдовской премьеры тот же вальс в обработке В. Я. Кручинина и со словами П. Д. Германа прозвучал в эстрадном содружестве коршевских актеров «Павлиний хвост». Туда входило около десяти человек. Униформой были бальные платья и фраки с павлиньим пером у корсажа или в петлице. Песня «Кирпичный завод», или просто «Кирпичики» инсценировалась осторожным намеком. Запевали Колумбова или Оганезова (обе славились в «Летучей мыши» Балиева), подпевали вальсирующие пары в бальной «прозодежде», но в красных косынках и кепках. Песня подавалась ряженой, как новейший волапюк. Нарочитая смесь стилистики салона и фабричной окраины показалась многим зрителям пародийной».
«Кирпичики» пошли! (Эстрада дала толчок к популярности многих песен. Так, «Катюша» М. Исаковского и М. Блантера стала знаменитой после первого же публичного исполнения.) «В 1925-1926 годах, — пишет Д. Золотницкий, — делали сборы фильм «Кирпичики», пьеса «Кирпичики», а сама песенка не сходила с эстрадных подмостков клубов и пивных».
Дальше жизнь «Кирпичиков» развивалась по двум направлениям: официально-эстрадному и неофициально-фольклорному. На эстраде шлягер, как это часто бывает, стали перепевать. Д. Золотницкий упоминает «разные «Гаечки», «Шестереночки» и откровенно пародийные — под «Камаринскую» — «Эх вы, шарико-подшипники мои. «». Нас интересует безымянное народное творчество.
На прилипчивую, запоминающуюся мелодию, как и в случае с «Муркой», о которой недавно писала «Нева», почти одномоментно был создан вариант, отходящий от оптимистической первоосновы, сближающийся своей трагической концовкой с эстетикой и традициями городского (жестокого) романса.
На окраине возле города
Я в рабочей семье родилась,
Горемычная, лет семнадцати
На кирпичный завод нанялась.
Отец с матерью жили весело,
Но изменчива злая судьба —
На заводе том Сеньку встретила,
Где кирпичная в небо труба.
На заводе том Сеньку встретила —
Развеселым он мальчиком был,
И сама тогда не заметила,
Как он тоже меня полюбил.
Но, как водится, безработица
Налетела, проклятая, вдруг.
Сенька вылетел, а за ним и я,
И еще двести семьдесят штук.
Началась война буржуазная,
Озлобился рабочий народ,
И по винтикам, по кирпичикам
Растащили кирпичный завод.
Сенька кровь свою проливал в бою —
За Россию он жизню отдал,
И несчастную всю судьбу свою
Он, как жженый кирпич, поломал.
Затем последовали еще одни «Кирпичики» (под названием «Пролетарочка») — городской любовный романс, уже без всяких оговорок.
Как на фабрике была парочка;
Он был Сенька, рабочий простой,
А она была пролетарочка,
Всем известна своей красотой.
Вот она ему и понравилась,
Что не мог отвести с нее глаз.
И во сне она ему снилася,
Как увидел ее в первый раз.
— Пролетарочка, черноокая,
Ты весенний прекрасный цветок,
Ой, какая ты уж жестокая,
Подойди, поцелуй хоть разок!
А она ему так ответила:
— Ой, какой ты чудак, паренек!
Не такая я уж жестокая —
Подойди, поцелую разок!
Я работаю за машиною.
И сказал: «Потерплю, потерплю!
Заработаю два с полтиною,
Пролетарке платочек куплю!»
Кажду ноченьку с ней встречалися
Там, в саду, где поет соловей,
Целовалися, миловалися,
Про любовь он шептал тихо ей.
Но недолго так продолжалося —
Знать, судьба ей такая была:
Молодая жизнь прекратилася,
Под машину попала она.
Тут пришел Семен и упал на грудь,
На измятый весенний цветок.
Целовал ее губки алые,
Целовал ее красный платок.
— Пролетарочка, черноокая,
Ты навеки закрыла глаза.
Ой, машинушка, ты жестокая,
Пролетарочку ты отняла!
(Из тетради Е. Маношиной, 1966)
У любого хорошего дела есть оборотная сторона, как у медали. Когда, защищая права женщины-матери, правительство ввело закон об алиментах, оказалось, что в пору стало защищать права мужчин; посыпались ложные заявления об отцовстве, и многим молодым людям пришлось по решению на первых порах особенно строгого суда годами платить за чужого дядю на чужого ребенка. Помню частушку: Раньше были времена, / А теперь моменты. / Даже кошка у кота / Просит алименты». Вот и выплеснулся в неумелой, совсем уж доморощенной песне крик мужской души. Песня эта напечатана в сборнике С. Адоньевой и Н. Герасимовой «Современная баллада и жестокий романс» (1996). Записана в 1977 году на Вологодчине.
Ни кирпичики, ни чугунные
В Ленинграде теперь не куют,
А поют всегда песню новую,
Как девчонки на суд подают.
И вот, друзья мои, расскажу я вам.
Этот случай бывал и со мной.
Встретил барышню я круглолицую,
Дело было вечерней порой.
Подошла ко мне и промолвила:
— Вы скажите, который же час?
Я ответил ей, а она опять:
— Разрешите узнать, как вас звать?
Слово за слово, познакомились,
Незаметно попали в кино,
Я купил билет, и отправились
Кинокартину смотреть с .
Кино кончилось, а она меня
Подошла и за руку взяла.
— Милый Шурочка, проводи меня,
Это скучно идти мне одной.
Проводил ее до парадного,
Ровно губки меня обожгли.
Прихожу домой, раздеваюся,
А поглядел на часы: ровно три.
Раздеваюся сам и думаю:
«Вот знакомство-то черт побери»…
Не видал ее, не встречал ее,
Тут еще повстречал как-то раз.
Изменилася круглолицая
И поближе ко мне подошла.
«Милый Шурочка, я беременна,
Я об этом пришла вам сказать.
Вдруг милиция с протоколами,
Через месяц повестка пришла.
Меня вызвали обвиняемым,
Круглолицая тут уж была.
Я просил суду, суд не верил мне,
Надо было бы раньше смотреть!
За чужой грешок, за незнаемость,
По пятнадцати в месяц плачу.
Городская улица породила еще одну песенку. Она сохранилась в среде дворовой шпаны, встречается в рукописных песенниках. Но вряд ли ее считали своей настоящие уголовники. Фраза «У налетчиков глаза мутные» не должна была нравиться им.
Эту песенку про кирпичики
В Ленинграде поет каждый дом.
В переулочке с милой дамочкой
Шел прилично одетый пижон.
А навстречу им в переулочке
Трое типов каких-то идут.
— Разрешите-ка папиросочку,
Не считайте, товарищ, за труд.
А на ней была шубка беличья,
Воротник на ней был из бобра,
А как вынул он портсигарчик-то —
В нем без малого фунт серебра.
У налетчиков глаза мутные.
Так они отдавали приказ:
— Вы присядьте-ка на кирпичики.
Расшнуруем ботиночки с вас.
Кавалер хотел воспротивиться,
Но с блатными шутить ведь нельзя.
И кирпичиком по затылочку —
Разлетится в куски голова.
Жалко, не было здесь фотографа,
А то б вышел прекрасный портрет;
Дама в шапочке, без рубашечки,
А на нем и кальсончиков нет.
(Из рукописного песенника Н. Ясюкевича, конец 40-х годов)
В 1967 году произошла короткая шестидневная война между Израилем и Египтом. Точнее, Израиль напал на Египет и разгромил его приграничные войска, уничтожил большое количество танков, которые предоставил в свое время СССР. Интеллигенция не удержалась от иронии, и пошла гулять по компаниям еще одна песенка на мотив наших «Кирпичиков».
Песни лирические, песни о каких-то явлениях существуют дольше, чем песни, посвященные конкретному случаю, событию. Поэтому и песня о шестидневной войне, так ее назовем, забылась. В 1997 году москвичка, литератор Л. B. Поликовская, вспомнила только последнюю ее строфу, а полгода спустя петербургская переводчица Ольга Васильева напряглась и продиктовала три начальных куплета (кто-то помнит и середку!). А пока у нас получилось вот что:
На Синайском на полуострове,
Где стоит государство Израиль,
Положение очень острое,
Потому что воинственный край.
Там евреи дерутся с арабами,
Разобраться не могут никак.
Прекратить давно уж пора бы им
Этот ближневосточный бардак!
Что же делать нам.
Ведь в пустыню они приведут!
Помогите нам добровольцами
Не сочтите вы это за труд!
Крепко спали в ту ночь пограничники,
Обманул их еврей-генерал,
И по винтику, по кирпичику
Растащили Суэцкий канал.
Не оставила «Кирпичики» без внимания и современная молодежь, а может, даже солдаты (тоже еще недавно были образованные, с десятилеткой и выше!), любители веселого досуга и остряки. Судя по уважительному отношению к рублю, песня «Люди добрые, посочувствуйте» создавалась задолго до начала перестройки. Ее услышал В. Г. Желтов в 1972 году в Архангельске, где служил в армии. Мотив «Кирпичиков»:
Люди добрые, посочувствуйте —
Человек обращается к вам:
Дайте молодцу на согрев души —
Я имею в виду на сто грамм!
Не покиньте меня в этот трудный час —
Я ж вас всех бесконечно люблю,
Скиньтесь, граждане, по копеечке —
Я имею в виду по рублю!
Если нет ни в ком сострадания
И сочувствия нету ни в ком,
Покарай же их, грешных, Господи, —
Я имею в виду кулаком.
К сожалению, нету времени —
Я в другие высоты иду.
Песня близится к завершению —
Ничего не имею в виду.
В одних случаях при создании новых произведений были использованы и слова, и мелодия песни, в других, как в только что приведенной, — лишь мелодия. На мотив «Кирпичиков», уже без использования их формы, конструкции, пошла серия так называемых вагонных песен, в которых разворачивались жуткие истории убийства дочери отцом по требованию мачехи («Как на кладбище Митрофаньевском. «), о преступной любви брата к родной сестре:
Тише, граждане, не мешайте мне,
Начинаю я вам заливать.
Были случаи таки несчастные:
Брат сестру приглашает гулять.
Как в одной семье что случилося:
Брат с сестрою закон перешли.
Отец с матерью знать не знали их,
Вот что, дети, наделали вы.
И, конечно, о коварной измене и револьверной мести:
Этот случай был в лето жаркое
На опушке душистой лесной.
Расскажу я вам и поведаю
О несчастной любви молодой.
А имя Семен обрело некую смысловую ауру и естественно вошло в обиход песен именно такого пошиба: надрывного романса или пародийной стилизации. Среди последних выделяется тоже весьма известная и долго жившая в студенческо-интеллигентском репертуаре песня о Семене-пролетарии. Приводим вариант Елены Никитиной, редактора издательства «Советский писатель», поскольку он сохраняет старые черты, — мы в университете пели более осовремененный текст.
Служил на заводе Семен-пролетарий,
Он в доску был сознательный марксист,
И он же член профкома, и он же член месткома —
Ну, в общем, стопроцентный активист.
Жена его Маруся страдала уклоном,
И наш Семен утратил с ней контакт.
Накрашенные губки, колени ниже юбки —
Ну, словом, безусловно мерзкий факт.
Сказал Сенька Маньке: «Ты брось свои отрыжки,
Ведь ты комплиментируешь себе.
Маруся ему басом: «Пошел ты к своим массам!
Не буду я сидеть в твоей клубе!»
Стихийно возмутился тут Сенька-пролетарий,
И пошла между ними тут мура:
«Ты — шахтинская гада, и нам таких не надо!
С помадовщиной кончить нам пора!»
Услышав это дело, тут Манька заревела
И волосы повсюду с себя рвет!
А Сенька не сдается, он своего добьется —
Он маньковщину с корнем изживет!
Самое интересное: песня-то, сочиненная в те же 20-е годы будущим известным сатириком Владимиром Массом и с успехом исполненная будущей знаменитой артисткой Риной Зеленой, имела другого героя! Вот какой текст, по воспоминаниям Наталии Соколовой, дочери сатирика В. Типота («Вопросы литературы». 1995. Вып. IV), вышел из-под пера В. Масса (строфику приводим в соответствии с нашей):
Сергей-пролетарий служил на заводе.
Он в доску был отчаянный марксист.
Он был член профкома и секретарь домкома,
Ну, словом, стопроцентный активист. и т. д.
Сергея певцы перекрестили в Семена, конечно, под влиянием Семена из «Кирпичиков»!
К «Кирпичикам» и вернемся. Донат Мечик (отец Сергея Довлатова) много лет писал для эстрады и хорошо знал ее историю. Он тоже подтверждает авторство Павла Германа. Надо сказать, что творчество Павла Давыдовича Германа (1894-1952) заслуживает отдельного разговора. Достаточно перечислить песни и романсы, созданные на его слова. Это прежде всего авиационный марш «Все выше», написанный еще летом 1920 года. Это известные и любимые до войны песни и романсы «Не надо встреч», «Последнее танго», «Чайная роза», «Дни за днями катятся», «Ты напомнила о прошлом, о далеком», «Записка», «Саша» и др.
В качестве автора музыки называли режиссера и композитора Илью Саца (умер в 1912 году), где-то мелькнула фамилия — С. Бейлезон.
И вот недавно, работая в нотном отделе Российской национальной библиотеки, я нашел отдельное издание вальса «Две собачки» (М., 1925). Проиграйте первую нотную строчку — и услышите «Кирпичики». На обороте нот напечатано: «Бейлезон. Две собачки. Вальс, исполняемый в пьесе «Лес» А. Островского». К сожалению, о композиторе пока ничего узнать не удалось. Ясно, что вальс был написан давно (и в заметке приволжского сборника «Кирпичики» говорится о старом мотиве). Но как бы там ни было, несравнимая с прежней популярность мелодии «Кирпичиков» возникла именно после постановки 1924 года и, разумеется, после появления слов П. Германа.
Снова и снова убеждаешься: творческая одаренность, склонность к творчеству, желание творчества никогда не угасали и не угаснут в нашем народе, во всех его слоях и прослойках. Песня родилась под пером профессионалов — композитора и поэта. А затем была подхвачена и городскими малообразованными низами, и интеллигентами, воспринявшими текст уже эстетски, которые, с одной стороны, стилизовали свои переделки, а с другой — приводили их к словарю и помыслам новой эпохи.
Как бы ни расцветала высокая, элитарная, и не очень высокая, массовая, культура и как бы мы ни жили — бедно или богато, свободно или под пятой власти, — народ будет сочинять, творить, петь, и не только то, что ему предлагают, но и то, что ему захочется, что, худо ли, хорошо ли, смастерит он сам.