ЭДУАРД БАГРИЦКИЙ (1895-1934)
Багрицкий Эдуард. Стихотворения и поэмы / Сост., вступ. ст. и примеч. И. Л. Волгина. — М.: Правда, 1984.
Рассыпанной цепью (1920)
Знаки (1920)
Освобождение (Отрывки из поэмы) (1922-1923)
51 (1922)
Красная Армия (1923)
Фронт (1923)
АМССР (1924)
Фронтовик (1924)
Голуби (1922)
Дума про Опанаса (1926)
Разговор с комсомольцем Н. Дементьевым (1927)
Смерть пионерки (1932)
РАССЫПАННОЙ ЦЕПЬЮ
Трескучей дробью барабанят ружья
По лиственницам сизым и по соснам.
Случайный дрозд, подраненный, на землю
Валится с криком, трепеща крылом!
Холодный лес, и снег, и ветер колкий.
И мы стоим рассыпанною цепью,
В руках двустволки, и визжат протяжно
Мордашки на отпущенных ремнях.
Друзья, молчите! Он залег упорно,
И только пар повиснул над берлогой,
И только слышен храп его тяжелый
Да низкая и злая воркотня.
Друзья, молчите! Пусть, к стволу прижавшись,
Прицелится охотник терпеливый!
И гром ударит между глаз звериных,
И туша, вздыбленная, затрепещет
И рухнет в мерзлые кусты и снег!
Так мы теперь раскинулись облавой —
Поэты, рыбаки и птицеловы,
Ремесленники, кузнецы, — широко
В лесу холодном, где колючий ветер
Нам в лица дует. Мы стоим вокруг
Берлоги, где засел в кустах замерзших
Мир, матерой и тяжкий на подъем.
Эй, отпускайте псов, пускай потреплют!
Пускай вопьются меткими зубами
В затылок крепкий. И по снегу быстро,
По листьям полым, по морозной хвое,
Через кусты катясь шаром визжащим,
Летят собаки. И уже встает
Из темноты берлоги заповедной
Тяжелый мир, огромный и косматый,
И под его опущенною лапой
Тяжелодышащий скребется пес!
И мы стоим рассыпанною цепью —
Поэты, рыбаки и птицеловы.
И, вздыбленный, идет на нас, качаясь,
Мир матерой. И вот один из нас –
Широкоплечий, русый и упорный —
Вытаскивает нож из сапога
И, широко расставив ноги, ждет
Хрипящего и бешеного зверя.
И зверь идет. Кусты трещат и гнутся,
Испуганный, перелетает дрозд,
И мы стоим рассыпанною цепью,
И руки онемели, и не можем
Прицелиться медведю между глаз.
А зверь идет. И сумрачный рабочий
Стоит в снегу и нож в руке сжимает,
И шею вытянул, и осторожно
Глядит в звериные глаза! Друзья,
Облава близится к концу! Ударит
Рука рабочья в сердце роковое,
И захрипит, и упадет тяжелый
Свирепый мир — в промерзшие кусты…
А мы, поэты, что во время боя
Стояли молча, мы сбежимся дружно,
И над огромным и косматым трупом
Мы славу победителю споем!
Впервые – «Облава», Одесса, 1920, № 1, 15 июля.
ЗНАКИ
Шумели и текли народы,
Вскипела и прошла волна —
И ветер Славы и Свободы
Вздувал над войском знамена…
И в каждой битве знак особый
Дела героев освещал
И страшным блеском покрывал
Земле не преданные гробы…
Была пора: жесток и горд
Безумно предводя бойцами,
С железным топотом когорт
Шел Цезарь галльскими полями…
И над потоком желтой мглы
И к облакам взметенной пыли
Полет торжественный кружили
Квирита медные орлы.
И одноок, неукротимо,
Сквозь пыль дорог и сумрак скал,
Шел к золотым воротам Рима
Под рев слоновий Ганнибал.
Текли века потоком гулким,
И новая легла тропа,
Как по парижским переулкам
Впервые ринулась толпа, —
Чтоб, как взволнованная пена,
Сметая золото палат,
Зеленой веткой Демулена
Украсить стогны баррикад…
И вот, возвышенно и юно,
Посланницей высоких благ, —
Взнесла Парижская Коммуна,
В деснице нищей красный флаг.
И, знак особый выбирая
У всех народов и времен,
Остановились мы, не зная,
Какой из них нам присужден,
Мы не узнали. И над нами
В туманах вспыхнула тогда,
Сияя красными огнями,
Пятиконечная звезда.
Впервые – газета «Одукроста» (Издание Одесского областного отделения всеукраинского бюро «РОСТА»), 1920, № 100, август. Квириты – полноправные граждане Древнего Рима.
ОСВОБОЖДЕНИЕ
(Отрывки из поэмы)
За топотом шагов неведом
Случайной конницы налет,
За мглой и пылью –
Следом, следом
Уже стрекочет пулемет.
Где стрекозиную повадку
Он, разгулявшийся, нашел?
Осенний день,
Сырой и краткий,
По улицам идет, как вол.
Осенний день
Тропой заклятой
Медлительно бредет туда,
Где под защитою Кронштадта
Дымят военные суда.
Матрос не встанет, как бывало,
И не возьмет под козырек,
На блузе бант пылает алый,
Напруженный взведен курок.
И силою пятизарядной
Оттуда вырвется удар,
Оттуда, яростный и жадный,
На город ринется пожар.
Матрос подымет руку к глазу
(Прицел ему упорный дан),
Нажмет курок —
И сразу, сразу
Зальется тенором наган.
А на плацдармах
Дождь и ветер,
Колеса, пушки и штыки,
Сюда собрались на рассвете
К огню готовые полки.
Здесь:
Галуны кавалериста,
Папаха и казачий кант,
Сюда идут дорогой мглистой
Сапер,
Матрос
И музыкант.
Сюда путиловцы с работы
Спешат с винтовками в руках,
Здесь притаились пулеметы
На затуманенных углах.
Октябрь!
Взнесен удар упорный
И ждет падения руки.
Готово всё:
И сумрак черный,
И телефоны, и полки.
Всё ждет его:
Деревьев тени,
Дрожанье звезд и волн разбег,
А там, под Гатчиной осенней,
Худой и бритый человек.
Октябрь!
Ночные гаснут звуки,
Но Смольный пламенем одет,
Оттуда в мир скорбей и скуки
Шарахнет пушкою декрет.
А в небе над толпой военной,
С высокой крыши,
В дождь и мрак,
Простой и необыкновенный,
Летит и вьется красный флаг.
Он струсил!
Английский костюм
И кепи не волнуют боле
Солдатской бунтовщицкой воли
И пленный не тревожат ум.
И только кучка юнкеров,
В шинелях путаясь широких,
Осталась верной.
Путь готов –
Для крепких, страстных и жестоких.
«Стой, кто идет?!»
Осенний дождь
И мрак, овеянный туманом,
Страшны как смерть:
«Я — новый вождь!»
И мимо шагом неустанным,
В пустую ночь и в талый снег,
Сквозь блеск штыков и говор злобы,
Спеша, идет высоколобый,
Широкоплечий человек.
О вы, рожденные трудом,
О вас пройдет из рода в роды
Хвала! Вы пулей и штыком
Ковчег построили свободы.
Куда низринулся удар
Руки рабочей?
Пробегая
Через торцовый тротуар,
Кто восклицает, умирая:
«Коммуна близко. »
На стенах,
Пропахших краскою газетной,
Декреты плещут.
Смерть и страх
По подворотням, незаметно,
Толкутся, как биржевики,
Бормочут, ссорятся и ноют.
Торцы трещат.
Броневики
Сокрытою сиреной воют.
Там закипает и гудит
Случайный бой.
Матрос огромный
В огне и грохоте стоит
Среди камней, под пушкой темной,
Литейщик приложил щеку,
Целясь, к морозному прикладу,
И защищая баррикаду —
Трамвай разбитый на боку.
Гремя доспехами стальными,
Весь в саже, копоти и дыме,
Катится броневик!
Пора
Игру окончить.
Нет пощады
Всем слабым духом.
До утра
Огнем гремели баррикады.
А в небе над толпой военной,
С высокой крыши, в дождь и мрак,
Простой и необыкновенный,
Летит и плещет красный флаг.
Впервые – газета «Станок», Одесса, 1921, № 225, 7 ноября.
51
На Колчака! И по тайге бессонной,
На ощупь, спотыкаясь и кляня,
Бредем туда, где золотопогонный
Ночной дозор маячит у огня…
Ой, пуля, спой свинцовою синицей!
Клыком кабаньим навострися, штык!
Удар в удар! Кровавым потом лица
Закапаны, и онемел язык!
Смолой горючей закипает злоба,
Упрись о пень, штыком наддай вперед.
А сзади – со звездой широколобой
Уже на помощь конница идет.
Скипелась кровь в сраженьи непрестанном,
И сердце улеем поет в дупле;
Колчак развеян пылью и туманом
В таежных дебрях, по крутой земле.
И снова бой. От дымного потопа
Не уберечься, не уйти назад,
Горячим ветром тянет с Перекопа,
Гудит пожар, и пушки голосят.
О трудная и тягостная слава!
В лиманах едких, стоя босиком
В соленом зное, медленно, как лава,
Мы сторожим, склонившись над ружьем.
И, разогнав крутые волны дыма,
Забрызганные кровью и в пыли,
По берегам широкошумным Крыма
Мы яростное знамя пронесли.
И Перекоп перешагнув кровавый,
Прославив молот и гремучий серп,
Мы грубой и торжественною славой
Свой пятипалый окружили герб.
Впервые – «Известия Одесского губисполкома, губкома КП(б)У и губпрофсвета», 1921, № 820, 1 сентября. Посвящено 51-й стрелковой дивизии, которая под командованием В. К. Блюхера участвовала во взятии Перекопа.
КРАСНАЯ АРМИЯ
Окончен путь тревожный и упорный,
Штыки сияют, и полощет флаг,
Гудит земля своей утробой черной,
Тяжеловесный отражая шаг.
Верховного припомним адмирала.
Он шел, как голод, мор или потоп.
Где властелин? Его подстерегала
Лишь пуля, всаженная в лысый лоб.
Еще летят сквозь ночь и воздух сонный
Через овраги, через мертвый шлях
Те воины, которых вел Буденный, —
В крылатых бурках, с шашками в руках.
Жары страшиться нам или сугробами
Бойцы в седле.
Тревога. И ведет
Нас коренастый и упрямый Жлоба
Кудлатой тенью на врага вперед.
Кубанка сбита набекрень, и дрожью
Порхает легкий ветер по глазам.
Куда идти? Какое бездорожье
Раскинулось по весям и лесам!
И помнится: взлетая, упадали
Снаряды в шпалы, на гудящий путь,
Поляки голубые наступали —
Штык со штыком и с крепкой грудью грудь,
Они под Фастовом, во тьме суровой,
Винтовки заряжали. А вдали,
За полотном, сквозь мрак и гай сосновый
Уже буденновцы летят в пыли.
Идет пехота тяжким гулом грома,
Солдатский шаг гремит в чужих полях,
На таратайках едут военкомы,
И командиры мчатся на конях.
И трубный возглас двигает сраженье –
И знамена, и пушки, и полки.
Прицел. Еще. И воющею тенью
Летит снаряд, и звякают штыки.
И помнится: расплавленною лавой
В безудержной атаке штыковой
Мы лагерь наш разбили под Варшавой,
Мы встали на границе роковой.
Не справиться с красноармейской славой,
Она — как ветер, веющий в степях,
За Каспием сверкает флаг кровавый –
На желтых энзелийских берегах.
Окончен путь тревожный и упорный,
Штыки сияют, и полощет флаг,
Гудит земля своей утробой черной,
Тяжеловесный отражая шаг.
Впервые – «Известия Одесского губисполкома, губкома КП(б)У и губпрофсвета», 1923, № 967, 23 февраля. Дмитрий Петрович Жлоба – герой Гражданской войны (фото). Энзели – до 1925 г. название г. Пехлеви в северном Иране.
ФРОНТ
По кустам, по каменистым глыбам
Нет пути — и сумерки черней.
Дикие костры взлетают дыбом
Над собраньем веток и камней.
Топора не знавшие купавы
Да ручьи, не помнящие губ,
Вы задеты горечью отравы:
Душным кашлем, перекличкой труб.
Там, где в громе пролетали грозы,
Протянулись дымные обозы.
Над болотами, где спят чирки,
Не осока встала, а штыки.
Сгустки стеарина под свечами,
На трехверстке рощи и поля.
Циркулярами и циркулями
Штабы переполнены в края.
По масштабам точные расчеты
(Наизусть заученный урок).
На трехверстке протянулись роты,
И передвигается флажок.
И передвигаются по кругу
Взвод за взводом.
Скрыты за бугром,
Батареи по кустам, по лугу
Ураганным двинули огнем.
И воронку за воронкой следом
Роет крот — и должен рыть опять.
Это фронт —
И, значит, непоседам
Нечего по ящикам лежать.
Это фронт —
И, значит, до отказа
Надо прятаться, следить и, ждать,
Чтоб на мушке закачался сразу
Враг — примериваться и стрелять.
Это полночь,
Вставшая бессонно
Над болотом, в одури пустынь,
Это черный провод телефона,
Протянувшийся через кусты.
Тишина.
Прислушайся упрямо
Утлым ухом
И поймешь тогда,
Как несется телефонограмма,
Вытянувшаяся в провода.
Приглядись:
Подрагивают глухо
Провода, протянутые в рань,
Где бубнит телефонисту в ухо
Телефона узкая гортань.
Это штаб…
И стынут под свечами
На трехверстке рощи и поля,
Циркулярами и циркулями
Комнаты наполнены в края…
В ночь ползком — и снова руки стынут,
Взвод за взводом’ по кустам залег.
Это значит:
В штабе передвинут
Боем угрожающий флажок.
Гимнастерка в дырьях и заплатах,
Вошь дотла проела полотно,
Но бурлит в бутылочных гранатах
Взрывчатое смертное вино.
Офицера, скачущего в поле,
Напоит и с лошади сшибет,
Гайдамак его напьется вволю –
Так, что и костей не соберет.
Эти дни, на рельсах, под уклоны
(Пролетают. пролетели. нет. )
С громом, как товарные вагоны,
Мечутся — за выстрелами вслед.
И на фронт, кострами озаренный,
Пролетают. Пролетели…Нет.
Песнями набитые вагоны,
Ветром взмыленные эскадроны,
Эскадрильи бешеных планет.
Катится дорогой непрорытой
В разбираемую бурей новь
Кровь, насквозь пропахнувшая житом,
И пропитанная сажей кровь.
А навстречу — только дождь постылый,
Только пулей жгущие кусты,
Только ветер небывалой силы,
Ночи небывалой черноты,
В нас стреляли —
И не дострелили;
Били нас —
И не могли добить!
Эти дни,
Пройденные навылет,
Азбукою должно заучить.
Впервые – «Известия Одесского губисполкома, губкома КП(б)У и губпрофсвета», 1923, № 1220, 25 декабря, под названием «1919 год». Гайдамаки – участники крестьянских и казацких восстаний на Украине в XVIII в.; в период Гражданской войны – самоназвание повстанцев (прежде всего, петлюровцев).
АМССР
Из-за Днестра, из-за воды гулливой,
Знакомый чад, чабаний разговор;
Цветут сады и яблоней и сливой,
Свистит пила, и падает топор.
Тугая цепь заклепана заране,
Внимателен сторожевой румын,
И ты глядишь, плечистый молдаванин,
Из Бессарабии в простор равнин.
Не твой ли брат встает освобожденный
И громогласный оклик подает,
Не та же ль кровь струей разгоряченной
По жилам мечется и сердце жжет.
В степях гуляет ветер беззаботный,
И небо жаворонками полно,
Здесь шли: Зеленый, Ангел, Заболотный,
Тютюнник, и Петлюра, и Махно.
Шумит за Балтой яровая сила,
В Тирасполе густеет виноград,
Здесь кости бесшабашные сложила
Сраженная бандитская орда.
Здесь укрывалась дрофами степными
Офицерня до роковой поры;
Здесь разгорались в сумраке и дыме
Привольные чумацкие костры.
Вся эта нечисть наполняла села,
По самоварам самогон гудел,
Но вот Котовский с конницей веселой
Ударил пикой, пулей просвистел.
Из камышей, затихнувших в тумане,
Из рощ, из нераспаханных полей
На клич его выходят молдаване,
Оружье чистят и скребут коней.
Затихли ветры, улеглись пожары,
Шумят дожди, и движется туман;
Овчарки бегают вокруг отары,
Жалейкой заливается чабан.
Через реку привольно и мятежно
Перелетающий поет огонь.
С другого берега гляди прилежно,
Зажав топор в широкую ладонь.
Смотри, смотри: упорно и сурово
Скрипят арбы, встает за станом стан,
Над водами подъемлет флаг багровый
Республика свободных молдаван.
Впервые – «Шквал», 1924, № 6 [ноябрь]. Написано в связи с образованием 12 октября 1924 г. Молдавской АССР. Зеленый, Ангел, Заболотный, Тютюнник – атаманы («батьки») украинских повстанцев.
ФРОНТОВИК
Из Петербурга в Хамадан,
Чрез горы и моря,
До пограничников дошли
Раскаты Октября.
Граница и персидский фронт
Остались позади.
Не барабан и не труба
Играют впереди.
Не барабан и не труба,
А приглушенный вой,
Раскат шагов, огонь штыков —
Уводят за собой.
Стояли горы в башлыках
Из голубого льда,
В долинах пели джурбаи,
И пенилась вода.
И мы, ушедшие с фронтов,
Охотились в горах, —
Мы убивали кабанов,
Чтоб жарить на кострах.
Нас курды стерегли в камнях,
Нас малярия жгла,
Офицерня по деревням
На нас в сраженье шла.
Но за лесами, за рекой,
За тишиной в горах —
Встал большевицкий Энзели
В обозах и кострах.
Четыреста пятнадцать верст
Мы по горам прошли,
Прошли Казвин, открыли Решт
И видим — Энзели.
Шумят под ветром камыши,
Волна по камню бьет, —
Солдат увозит в Ленкорань
Колесный пареход…
В ночевках продрана шинель,
Распродано белье.
Подарков нет, запасов нет, —
Есть песни и ружье.
Рассыпались в России мы!
Кто шел на Колчака,
Кто врангелевцев донимал
Огнем с броневика.
А кто пошел гулять с Махно,
А кто под стенку стал,
А кто в полях сажень земли
И пулю отыскал.
Но порожденный Октябрем
Не повернет назад.
Вполоборота! Пли! Легко
К плечу летит приклад.
В кочевьях продрана шинель,
Распродано белье.
Но вот — подарки Октября:
Упорство и ружье.
Дымились станции кругом,
Храпели поезда, —
Ячменный суп. Зеленый хлеб,
Болотная вода.
И на вокзалах, где сыпняк
По щелям стережет,
С плакатов командарм кричал:
«Вперед! Вперед! Вперед. »
Вперед — в теплушечный угар,
Вперед — в мороз и лед,
Кусая хлеб и вшей давя,
Вперед, вперед, вперед.
Нет башмаков, и шапок нет,
Рычит желудок наш,
Но перед криком: «Расступись!» —
Расступится Сиваш.
В солончаках, в сухой траве,
Где коршун и калмык,
С винтовкою наперевес
Проходит фронтовик.
И тот, кто эти дни узнал,
Кто грелся у костров,
Кто слушал в сумерках степей
Постылый вой волков;
Кто вынес голод, видел смерть
И не погиб нигде, —
Тот знает сладость сухаря,
Размокшего в воде.
Тот знает каждой вещи срок,
Тот чувствует впотьмах
И каждый воздуха глоток,
И каждой ветки взмах.
Когда ж домой вернулся ты,
Не разглагольствуй зря, —
Ты азбукою заучи
Законы Октября.
Маховики кричат навзрыд,
По шахтам гул идет,
Фуганки, гвозди, молотки,
Напильники — вперед!
Ложатся шпалы на путях,
И ельник строевой
Опилки сыплет — и скрипит
Под въедливой пилой.
За кирпичом встает кирпич,
Бревно идет к бревну:
Так подымает фронтовик
Рабочую страну.
Недаром в горный Хамадан,
Над реками паря,
До пограничников дошли
Раскаты Октября.
Впервые – «Известия Одесского губисполкома, губкома КП(б)У и губпрофсвета», 1924, № 258, 7 ноября. Стихотворение носит автобиографический характер: оно отражает поездку Багрицкого на персидский фронт в 1917-1918 гг. Хамадан, Казвин, Решт, Энзели – города в северном Иране.
ГОЛУБИ
Весна. И с каждым днем невнятней
Травой восходит тишина,
И голуби на голубятне,
И облачная глубина.
Пора! Полощет плат крылатый —
И разом улетают в гарь
Сизоголовый, и хохлатый,
И взмывший веером почтарь.
О, голубиная охота,
Уже воркующей толпой
Воскрылий, пуха и помета
Развеян вихрь над головой!
Двадцатый год! Но мало, мало
Любви и славы за спиной.
Лишь двадцать капель простучало
О подоконник жестяной.
Лишь голуби да голубая
Вода. И мол. И волнолом.
Лишь сердце, тишину встречая,
Всё чаще ходит ходуном.
Гудит година путевая,
Вагоны, ветер полевой.
Страда распахнута другая,
Страна иная предо мной!
Через Ростов, через станицы,
Через Баку, в чаду, в пыли, —
Навстречу Каспий, и дымится
За черной солью Энзели.
И мы на вражеские части
Верблюжий повели поход.
Навыворот летело счастье,
Навыворот, наоборот!
Колес и кухонь гул чугунный
Нас провожал из боя в бой,
Чрез малярийные лагуны,
Под малярийною луной.
Обозы врозь, и мулы — в мыле,
И в прахе гор, в песке равнин,
Обстрелянные, мы вступили
В тебя, наказанный Казвин!
Близ углового поворота
Я поднял голову — и вот
Воскрылий, пуха и помета
Рассеявшийся вихрь плывет!
На плоской крыше плат крылатый
Полощет — и взлетают в гарь
Сизоголовый, и хохлатый,
И взмывший веером почтарь!
Два года боя. Не услышал,
Как месяцы ушли во мглу:
Две капли стукнули о крышу
И покатились по стеклу.
Через Баку, через станицы,
Через Ростов — назад, назад,
Туда, где Знаменка дымится
И пышет Елисаветград!
Гляжу: на дальнем повороте —
Ворота, сад и сеновал;
Там в топоте и конском поте
Косматый всадник проскакал.
Гони! Через дубняк дремучий,
Вброд или вплавь, гони вперед!
Взовьется шашка — и певучий,
Скрутившись, провод упадет.
И вот столбы глухонемые
Нутром не стонут, не поют.
Гляжу: через поля пустые
Тачанки ноют и ползут.
Гляжу: близ Елисаветграда,
Где в суходоле будяки,
Среди скота, котлов и чада
Лежат верблюжские полки.
И ночь и сон. Но будет время —
Убудет ночь, и сон уйдет.
Загикает с тачанки в темень
И захлебнется пулемет…
И нива прахом пропылится,
И пули запоют впотьмах,
И конница по ржам помчится —
Рубить и ржать. И мы во ржах.
И вот станицей журавлиной
Летим туда, где в рельсах лег,
В певучей стае тополиной,
Вишневый город меж дорог.
Полощут кумачом ворота,
И разом с крыши угловой
Воскрылий, пуха и помета
Развеян вихрь над головой.
Опять полощет плат крылатый,
И разом улетают в гарь
Сизоголовый, и хохлатый,
И взмывший веером почтарь!
И снова год. Я не услышал,
Как месяцы ушли во мглу.
Лишь капля стукнула о крышу
И покатилась по стеклу.
Покой! И с каждым днем невнятней
Травой восходит тишина,
И голуби на голубятне,
И облачная глубина…
Не попусту топтались ноги
Чрез рокот рек, чрев пыль полей,
Через овраги и пороги –
От голубей до голубей!
Впервые – «Известия Одесского губисполкома, губкома КП(б)У и губпрофсвета», 1923, № 997, 1 апреля. В стихотворении отражены некоторые автобиографические моменты.
Верблюжий поход. Зимой 1917/1918 г. Багрицкий в качестве делопроизводителя находился в составе дислоцированного в Персии 25-го врачебно-питательного отряда Всероссийского земского союза помощи больным и раненым. Отряд передвигался на верблюдах.
Верблюжские полки — отряды (ок. 4000 бойцов), сформированные весной 1919 г. атаманом Григорьевым в селе Верблюжке около Херсона (в те дни 16-тысячная повстанческая армия Григорьева состояла в союзе с Красной армией, а Григорьеву было присвоено звание красного комдива). В марте-апреле повстанцы Григорьева освободили от белых и интервентов Херсон, Николаев и Одессу, а 8 мая подняли мятеж против диктатуры большевиков под лозунгом «Да здравствует власть советов народа Украины!», при этом они взяли Елисаветград. Пока шли бои красных с Григорьевым, белые прорвали фронт. Впоследствии Григорьев был убит махновцами.
ДУМА ПРО ОПАНАСА
Посiяли гайдамаки
В Украïнi жито,
Та не вони його жали.
Що мусим робити?
Т. Шевченко («Гайдамаки»)
По откосам виноградник
Хлопочет листвою,
Где бежит Панько из Балты
Дорогой степною.
Репухи кусают ногу,
Свищет житом пажить,
Звездный Воз ему дорогу
Оглоблями кажет.
Звездный Воз дорогу кажет
В поднебесье чистом –
На дебелые хозяйства
К немцам-колонистам.
Опанасе, не дай маху,
Оглядись толково —
Видишь черную папаху
У сторожевого?
Знать, от совести нечистой
Ты бежал из Балты,
Топал к Штолю-колонисту,
А к Махне попал ты!
У Махна по самы плечи
Волосня густая:
— Ты откуда, человече,
Из какого края?
В нашу армию попал ты
Волей иль неволей?
— Я, батько, бежал из Балты
К колонисту Штолю.
Ой, грызет меня досада,
Крепкая обида!
Я бежал из продотряда
От Когана-жида.
По оврагам и по скатам
Коган волком рыщет,
Залезает носом в хаты,
Которые чище!
Глянет влево, глянет вправо,
Засопит сердито:
«Выгребайте из канавы
Спрятанное жито!»
Ну, а кто подымет бучу –
Не шуми, братишка:
Усом в мусорную кучу,
Расстрелять — и крышка!
Чернозем потек болотом
От крови и пота, —
Не хочу махать винтовкой,
Хочу на работу!
Ой, батько, скажи на милость
Пришедшему с поля,
Где хозяйство поместилось
Колониста Штоля?
— Штоль? Который, человече?
Рыжий да щербатый?
Он застрелен недалече,
За углом от хаты.
А тебе дорога вышла
Бедовать со мною.
Повернешь обратно дышло —
Пулей рот закрою!
Дайте шубу Опанасу
Сукна городского!
Поднесите Опанасу
Вина молодого!
Сапоги подколотите
Кованым железом!
Дайте шапку, наградите
Бомбой и обрезом!
Мы пойдем с тобой далече,
От края до края. —
У Махна по самы плечи
Волосня густая.
Опанасе, наша доля
Машет саблей ныне, —
Зашумело Гуляй-Поле
По всей Украине.
Украина! Мать родная!
Жито молодое!
Опанасу доля вышла
Бедовать с Махною.
Украина! Мать родная!
Молодое жито!
Шли мы раньше в запорожцы,
А теперь — в бандиты!
Зашумело Гуляй-Поле
От страшного пляса, —
Ходит гоголем по воле
Скакун Опанаса.
Опанас глядит картиной
В папахе косматой,
Шуба с мертвого раввина
Под Гомелем снята.
Шуба — платье меховое —
Распахнута — жарко!
Френч английского покроя
Добыт за Вапняркой.
На руке с нагайкой крепкой
Жеребячье мыло;
Револьвер висит на цепке
От паникадила.
Опанасе, наша доля
Туманом повита, —
Хлеборобом хочешь в поле,
А идешь — бандитом!
Полетишь дорогой чистой,
Залетишь в ворота,
Бить жидов и коммунистов —
Легкая работа!
А Махно спешит в тумане
По шляхам просторным,
В монастырском шарабане,
Под знаменем черным.
Стоном стонет Гуляй-Полю
От страшного пляса —
Ходит гоголем по воле
Скакун Опанаса…
Хлеба собрано немного –
Не скрипеть подводам.
В хате ужинает Коган
Житняком и медом.
В хате ужинает Коган,
Молоко хлебает,
Большевицким разговором
Мужиков смущает:
«Я прошу ответить честно,
Прямо, без уклона:
Сколько в волости окрестной
Варят самогона?
Что посевы? Как налоги?
Падают ли овцы?»
В это время по дороге
Топают махновцы.
По дороге пляшут кони,
В землю бьют копыта.
Опанас из-под ладони
Озирает жито.
Полночь сизая, степная
Встала пред бойцами,
Издалека темь ночная
Тлеет каганцами.
Брешут псы сторожевые,
Запевают певни.
Холодком передовые
Въехали в деревню.
За церковною оградой
Лязгнуло железо:
«Не разыщешь продотряда:
В доску перерезан!»
Хуторские псы, пляшите
На гремучей стали:
Словно перепела в жите,
Когана поймали.
Повели его дорогой
Сизою, степною, —
Встретился Иосиф Коган
С Нестором Махною!
Поглядел Махно сурово,
Покачал башкою,
Не сказал Махно ни слова,
А махнул рукою!
Ой дожил Иосиф Коган
До смертного часа,
Коль сошлась его дорога
С путем Опанаса.
Опанас отставил ногу,
Стоит и гордится:
«Здравствуйте, товарищ Коган
Пожалуйте бриться!»
Тополей седая стая,
Воздух тополиный.
Украина, мать родная,
Песня-Украина.
На твоем степном раздолье
Сыромаха скачет,
Свищет перекати-поле
Да ворона крячет.
Всходит солнце боевое
Над степной дорогой,
На дороге нынче двое –
Опанас и Коган.
Над пылающим порогом
Зной дымит и тает;
Комиссар, товарищ Коган,
Барахло скидает.
Растеклось на белом теле
Солнце молодое.
«Ha Панько, когда застрелишь,
Возьмешь остальное!
Пары брюк не пожалею,
Пригодятся дома, —
Всё же бывший продармеец,
Хороший знакомый. »
Всходит солнце боевое,
Кукурузу сушит,
В кукурузе ветер воет
Опанасу в уши:
«За волами шел когда-то,
Воевал солдатом.
Ты ли в сахарное утро
В степь выходишь катом?»
И раскинутая в плясе
Голосит округа:
«Опанасе! Опанасе!
Катюта! Катюга!»
Верещит бездомный копец
Под облаком белым:
«С безоружным биться, хлопец,
Последнее дело!»
И равнина волком воет –
От Днестра до Буга,
Зверем, камнем и травою:
«Катюга! Катюга. »
Не гляди же, солнце злое,
Опанасу в очи:
Он грустит, как с перепоя,
Убивать не хочет.
То ль от зноя, то ль от стона
Подошла усталость,
Повернулся:
— Три патрона
В обойме осталось…
Кровь — постылая обуза
Мужицкому сыну.
Утекай же в кукурузу —
Я выстрелю в спину!
Не свалю тебя ударом,
Разгуливай с богом. —
Поправляет окуляры,
Улыбаясь, Коган.
— Опанас, работай чисто,
Мушкой. не моргая.
Неудобно коммунисту
Бегать, как борзая!
Прямо кинешься — в тумане
Омуты речные,
Вправо — немцы-хуторяне,
Влево — часовые!
Лучше я погибну в поле
От пули бесчестной.
Тишина в степном раздолье, —
Только выстрел треснул,
Только Коган дрогнул слабо,
Только ахнул Коган,
Начал сваливаться набок,
Падать понемногу.
От железного удара
Над бровями сгусток,
Поглядишь за окуляры:
Холодно и пусто.
С Черноморья по дорогам
Пыль несется плясом,
Носом в пыль зарылся Коган
Перед Опанасом.
Где широкая дорога,
Вольный плес днестровский,
Кличет у Попова лога
Командир Котовский.
Он долину озирает
Командирским взглядом,
Жеребец под ним сверкает
Белым рафинадом.
Жеребец подымет ногу,
Опустит другую,
Будто пробует дорогу,
Дорогу степную.
А по каменному склону
Из Попова лога
Вылетают эскадроны
Прямо на дорогу.
От приварка рожи гладки,
Поступь удалая,
Амуниция в порядке,
Как при Николае.
Головами крутят кони,
Хвост по ветру стелют:
За Махной идет погоня
Аккурат неделю.
Не шумит над берегами
Молодое жито, —
За чумацкими возами
Прячутся бандиты.
Там, за жбаном самогона,
В палатке дерюжной,
С атаманом забубенным
Толкует бунчужный:
«Надобно с большевиками
Нам принять сраженье, —
Покрутись перед полками,
Дай распоряженье. »
Как батько с размаху двинул
По столу рукою,
Как батько с размаху грянул
По земле ногою:
«Ну-ка, выдай перед боем
Пожирнее пищу,
Ну-ка, выбей перед боем
Ты из бочек днища,
Чтобы руки к пулеметам
Сами прикипели,
Чтобы хлопцы из-под шапок
Коршуньем глядели!
Чтобы порох задымился
Над водой днестровской,
Чтобы с горя удавился
Командир Котовский. »
Прыщут стрелами зарницы,
Мгла ползет в ухабы,
Брешут рыжие лисицы
На чумацкий табор.
За широким ревом бычьим —
Смутно изголовье;
Див сулит полночным кличем
Гибель Приднестровью.
А за темными возами,
За чумацкой сонью,
За ковыльными чубами,
За крылом вороньим,
Омываясь горькой тенью,
Встало над землею
Солнце нового сраженья —
Солнце боевое.
Ну, и взялися ладони
За сабли кривые,
На дыбы взлетают кони,
Как вихри степные.
Кони стелются в разбеге
С дорогою вровень –
На чумацкие телеги,
На морды воловьи.
Ходит ветер над возами,
Широкий, бойцовский,
Казакует пред бойцами
Григорий Котовский.
Над конем играет шашка
Проливною силой,
Сбита красная фуражка
На бритый затылок.
В лад подрагивают плечи
От конского пляса.
Вырывается навстречу
Гривун Опанаса.
— Налетай, конек мой дикий,
Копытами двигай,
Саблей, пулей или пикой
Добудем комбрига. —
Налетели и столкнулись,
Сдвинулись конями,
Сабли враз перехлестнулись
Кривыми ручьями.
У комбрига боевая
Душа занялася,
Он с налета разрубает
Саблю Опанаса.
Рубанув, откинул шашку,
Грозится глазами:
— Покажи свою замашку
Теперь кулаками! —
У комбрига мах ядреный,
Тяжелей свинчатки,
Развернулся — и с разгону
Хлобысть по сопатке.
Опанасе, что с тобою?
Поник головою.
Повернулся, покачнулся,
В траву сковырнулся.
Глаз над левою скулою
Затек синевою.
Молча падает на спину,
Ладони раскинул.
Опанасе, наша доля
Развеяна в поле.
Балта — городок приличный,
Городок что надо.
Нет нигде румяней вишни,
Слаще винограда.
В брынзе, в кавунах, в укропе
Звонок день базарный;
Голубей гоняет хлопец
С каланчи пожарной.
Опанасе, не гадал ты
В ковыле раздольном,
Что поедешь через Балту
Трактом малахольным;
Что тебе вдогонку бабы
Затоскуют взглядом;
Что пихнет тебя у штаба
Часовой прикладом.
Ой, чумацкие просторы —
Горькая потеря.
Коридоры в коридоры,
В коридорах — двери.
И по коридорной пыли,
По глухому дому,
Опанаса проводили
На допрос к штабному.
А штабной имел к допросу
Старую привычку —
Предлагает папиросу,
Зажигает спичку:
— Гражданин, прошу по чести
Говорить со мною.
Долго ль вы шатались вместе
С Нестором Махрою?
Отвечайте без обмана,
Не испуга ради, —
Сколько сабель и тачанок
У него в отряде?
Отвечайте, но не сразу,
А подумав малость, —
Сколько в основную базу
Фуража вмещалось?
Вам знакома ли округа,
Где он банду водит.
— Что я знал: коня, подпругу,
Саблю да поводья!
Как дрожала даль степная,
Не сказать словами:
Украина — мать родная—
Билась под конями!
Как мы шли в колесном громе,
Так что небу жарко,
Помнят Гайсин и Житомир,
Балта и Вапнярка.
Наворачивала удаль
В дым, в жестянку, в бога.
. Одного не позабуду,
Как скончался Коган.
Разлюбезною дорогой
Не пройдутся ноги,
Если вытянулся Коган
Поперек дороги.
Ну, штабной, мотай башкою,
Придвигай чернила:
Этой самою рукою Когана убило.
Погибай же, Гуляй-Поле,
Молодое жито.
Опанасе, наша доля
Туманом повита.
Опанас, шагай смелее,
Гляди веселее!
Ой, не гикнешь, ой, не топнешь,
В ладоши не хлопнешь!
Пальцы дружные ослабли,
Не вытащат сабли.
Наступил последний вечер,
Покрыть тебе нечем!
Опанас, твоя дорога –
Не дальше порога.
Что ты видишь? Что ты слышишь?
Что знаешь? Чем дышишь?
Ночь горячая, сухая,
Да темень сарая.
Тлеет лампочка под крышей, —
Эй, голову выше.
А навстречу над порогом —
Загубленный Коган.
Аккуратная прическа,
И щеки из воска.
Улыбается сурово:
«Приятель, здорово!
Где нам суждено судьбою
Столкнуться с тобою. »
Опанас, твоя дорога –
Не дальше порога.
Протекли над Украиной
Боевые годы.
Отшумели, отгудели
Молодые воды.
Я не знаю, где зарыты
Опанаса кости:
Может, под кустом ракиты,
Может, на погосте.
Плещет крыжень сизокрылый
Над водой днестровской;
Ходит слава над могилой,
Где лежит Котовский.
За бандитскими степями
Не гремят копыта:
Над горючими костями
Зацветает жито.
Над костями голубеет
Непроглядный омут
Да идет красноармеец
На побывку к дому.
Остановится и глянет
Синими глазами –
На бездомный круглый камень,
Вымытый дождями.
И нагнется, и подымет
Одинокий камень:
На ладони — белый череп
С дыркой над глазами.
И промолвит он, почуяв
Мертвую прохладу:
«Ты глядел в глаза винтовке,
Ты погиб как надо. »
И пойдет через равнину,
Через омут зноя,
В молодую Украину,
В жито молодое.
Так пускай и я погибну
У Попова лога,
Той же славною кончиной,
Как Иосиф Коган.
Впервые – «Комсомольская правда», 1926, № 145, 27 июня и № 152, 4 июля.
Сохранилось много черновых вариантов. В 1932-33 гг. Багрицкий по заказу Московского государственного театра им В. И. Немировича-Данченко создал на основе стихотворения либретто для одноименной оперы. Однако, текст либретто был забракован по идеологическим соображениям, и вскоре театр отказался от идеи.
Звездный воз — украинское народное название созвездия Большой Медведицы.
Гуляй-Поле – столица махновцев.
Револьвер висит на цепке от паникадила… — Здесь допущена неточность: скорее всего имеется в виду не паникадило (церковный светильник о многих свечах), а кадило (курильница на цепочках, в которую кладется ладан).
Каганец (укр.) – светильник, ночник.
Певень (укр.) – петух.
Сыромаха (укр.) – степной волк.
Катюга, кат (укр.) – палач, истязатель.
Бунчужный – носитель знака гетманской власти – бунчука.
Брешут рыжие лисицы на чумацкий табор. – Реминисценция из «Слова о полку Игореве». Ср. «Лисицы брешут на чревленные щиты».
РАЗГОВОР С КОМСОМОЛЬЦЕМ Н. ДЕМЕНТЬЕВЫМ
— Где нам столковаться!
Вы — другой народ.
Мне — в апреле двадцать,
Вам — тридцатый год.
Вы — уже не юноша,
Вам ли о войне.
— Коля, не волнуйтесь,
Дайте мне.
На плацу, открытом
С четырех сторон,
Бубном и копытом
Дрогнул эскадрон;
Вот и закачались мы
В прозелень травы, —
Я — военспецом,
Военкомом — вы.
Справа — курган,
Да слева курган;
Справа — нога,
Да слева нога;
Справа — наган,
Да слева шашка,
Цейс посередке,
Сверху — фуражка.
А в походной сумке —
Спички и табак.
Тихонов,
Сельвинский,
Пастернак.
Степям и дорогам
Не кончен счет;
Камням и порогам
Не найден счет,
Кружит паучок
По загару щек;
Сабля да книга,
Чего еще?
(Только ворон выслан
Сторожить в полях.
За полями Висла,
Ветер да поляк;
За полями ментик
Вылетает в лог!)
Военком Дементьев,
Саблю наголо!
Проклюют навылет,
Поддадут коленом,
Голову намылят
Лошадиной пеной.
Степь заместо простыни:
Натянули — раз!
. Добротными саблями
Побреют нас.
Покачусь, порубан,
Растянусь в траве,
Привалюся чубом
К русой голове.
Не дождались гроба мы
Кончили поход.
На казенной обуви
Ромашка цветет.
Пресловутый ворон
Подлетит в упор,
Каркнет «пevermore» он
По Эдгару По.
«Повернитесь, встаньте-ка.
Затрубите в рог. »
(Старая романтика,
Черное перо!)
— Багрицкий, довольно!
Что за бред.
Романтика уволена –
За выслугой лет;
Сабля — не гребенка,
Война — не спорт;
Довольно фантазировать,
Закончим спор,
Вы — уже не юноша,
Вам ли о войне.
— Коля, не волнуйтесь,
Дайте мне.
Лежим, истлевающие
От глотки до ног.
Не выцвела трава еще
В солдатское сукно;
Еще бежит из тела
Болотная ржавь,
А сумка истлела,
Распалась, рассеклась,
И книги лежат.
На пустошах, где солнце
Зарыто в пух ворон,
Туман, костер, бессонница
Морочат эскадрон.
Мечется во мраке
По степным горбами
«Ехали казаки,
Чубы по губам. »
А над нами ветры
Ночью говорят:
— Коля, братец, где ты?
Истлеваю, брат! —
Да в дорожной яме,
В дряни, в лоскутах,
Буквы муравьями
Тлеют на листах.
(Над вороньим кругом —
Звездяной лед,
По степным яругам
Ночь идет. )
Нехристь или выкрест
Над сухой травой, —
Размахнулись вихри
Пыльной булавой.
Вырваны ветрами
Из бочаг пустых,
Хлопают крылами
Книжные листы;
На враждебный Запад
Рвутся по стерням:
Тихонов,
Сельвинский,
Пастернак.
(Кочуют вороны,
Кружат кусты,
Вслед эскадрону
Летят листы.)
Чалый иль соловый
Конь храпит.
Вьется слово
Кругом копыт.
Под ветром снова
В дыму щека;
Вьется слово
Кругом штыка.
Пусть покрыты плесенью
Наши костяки,
То, о чем мы думали,
Ведет штыки,
С нашими замашками
Едут пред полком —
С новым военспецом
Новый военком.
Что ж! Дорогу нашу
Враз не разрубить:
Вместе есть нам кашу,
Вместе спать и пить.
Пусть другие дразнятся!
Наши дни легки…
Десять лет разницы –
Это пустяки!
Впервые – «Молодая гвардия», 1927, № 6.
Н. И. Дементьев (1907-1935) – советский поэт, друг Багрицкого. Дементьевым было написано стихотворение «Ответ Эдуарду» (См. в кн. Николай Дементьев. Шоссе Энтузиастов. М.-Л., Госиздат, 1930).
Ментик – короткая гусарская куртка-накидка.
Nevermore (англ.) – никогда больше; рефрен стихотворения Эдгара По «Ворон».
«Ехали казаки, чубы по губам…» — строки из поэмы И. Сельвинского «Улялаевщина».
СМЕРТЬ ПИОНЕРКИ
Грозою освеженный,
Подрагивает лист.
Ах, пеночки зеленой
Двухоборотный свист!
Валя, Валентина,
Что с тобой теперь?
Белая палата.
Крашеная дверь.
Тоньше паутины
Из-под кожи щек
Тлеет скарлатины
Смертный огонек.
Говорить не можешь —
Губы горячи.
Над тобой колдуют
Умные врачи.
Гладят бедный ежик
Стриженых волос.
Валя, Валентина,
Что с тобой стряслось?
Воздух воспаленный,
Черная трава.
Почему от зноя
Ноет голова?
Почему теснится
В подъязычье стон?
Почему ресницы
Обдувает сон?
Двери отворяются.
(Спать. Спать. Спать.)
Над тобой склоняется
Плачущая мать:
«Валенька, Валюша!
Тягостно в избе.
Я крестильный крестик
Принесла тебе.
Все хозяйство брошено,
Не поправишь враз,
Грязь не по-хорошему
В горницах у нас.
Куры не закрыты,
Свиньи без корыта;
И мычит корова
С голоду сердито.
Не противься ж, Валенька,
Он тебя не съест,
Золоченый, маленький,
Твой крестильный крест».
На щеке помятой
Длинная слеза.
А в больничных окнах
Движется гроза.
Открывает Валя
Смутные глаза.
От морей ревучих
Пасмурной страны
Наплывают тучи,
Ливнями полны.
Над больничным садом,
Вытянувшись в ряд,
За густым отрядом
Движется отряд.
Молнии как галстуки
По ветру летят.
В дождевом сиянье
Облачных слоев
Словно очертанье
Тысячи голов.
Рухнула плотина —
И выходят в бой
Блузы из сатина
В синьке грозовой.
Трубы. Трубы. Трубы.
Подымают вой.
Над больничным садом,
Над водой озер
Движутся отряды
На вечерний сбор.
Заслоняют свет они
(Даль черным-черна),
Пионеры Кунцева,
Пионеры Сетуни,
Пионеры фабрики Ногина.
А внизу склоненная
Изнывает мать:
Детские ладони
Ей не целовать.
Духотой спаленных
Губ не освежить.
Валентине больше
Не придется жить.
«Я ль не собирала
Для тебя добро?
Шелковые платья,
Мех да серебро,
Я ли не копила,
Ночи не спала,
Все коров доила,
Птицу стерегла.
Чтоб было приданое,
Крепкое, недраное,
Чтоб фата к лицу —
Как пойдешь к венцу!
Не противься ж, Валенька!
Он тебя не съест,
Золоченый, маленький,
Твой крестильный крест».
Пусть звучат постылые,
Скудные слова —
Не погибла молодость,
Молодость жива!
Нас водила молодость
В сабельный поход,
Нас бросала молодость
На кронштадтский лед.
Боевые лошади
Уносили нас,
На широкой площади
Убивали нас.
Но в крови горячечной
Подымались мы,
Но глаза незрячие
Открывали мы.
Возникай содружество
Ворона с бойцом, —
Укрепляйся мужество
Сталью и свинцом.
Чтоб земля суровая
Кровью истекла,
Чтобы юность новая
Из костей взошла.
Чтобы в этом крохотном
Теле — навсегда
Пела наша молодость,
Как весной вода.
Валя, Валентина,
Видишь — на юру
Базовое знамя
Вьется по шнуру.
Красное полотнище
Бьется над бугром.
«Валя, будь готова!»
Восклицает гром.
В прозелень лужайки
Капли как польют!
Валя в синей майке
Отдает салют.
Тихо подымается,
Призрачно-легка,
Над больничной койкой
Детская рука.
«Я всегда готова!» —
Слышится окрест.
На плетеный коврик
Упадает крест.
И потом бессильная
Валится рука —
В пухлые подушки,
В мякоть тюфяка.
А в больничных окнах
Синее тепло,
От большого солнца
В комнате светло.
И, припав к постели,
Изнывает мать.
За оградой пеночкам
Нынче благодать.
Но песня
Не согласна ждать.
Возникает песня
В болтовне ребят.
Подымает песню
На голос отряд.
И выходит песня
С топотом шагов
В мир, открытый настежь
Бешенству ветров.
Апрель — август 1932
Впервые – «Красная новь», 1932, № 10.
В основе поэмы лежат два реальных события: смерть тринадцатилетней Вали Дыко (1930), дочери домовладельца, у которого жили Багрицкие в Кунцеве, и смерть Веры Селивановой (1929), лет двенадцати, в деревне Пикозерово под Архангельском. В этой деревне Багрицкий останавливался на ночлег во время охотничьей поездки и оказался свидетелем сцены, как мать безуспешно умоляла умирающую Веру поцеловать икону, но девочка отказалась.
Тихо подымается, призрачно-легка, над больничной койкой детская рука…— пионерский салют, традиционное приветствие пионеров (согнутая в локте правая рука, поднятая перед лицом, наискосок вверх, под углом примерно 45 градусов).
«Я всегда готова!» — пионерский лозунг, заимствованный у скаутов («Будь готов!» — «Всегда готов!»).
Фрагмент поэмы от слов «Нас водила молодость…» и до слов «Чтобы юность новая / Из костей взошла…» («песня») обращается также самостоятельно и положен на музыку А. Юровским — см. «Нас водила молодость».